1
Я носил, ребенком, корону,
золото, глянец и груз –
буйство и дичь, кущу-и-гриву,
в которой стрижи поселились.
Взлетали – я тоже тянулся им вслед,
откинув голову, рот распахнув,
следил упоенно за ровным полетом.
Выкрутасы, пике их я видел.
Не стремились разве они
с неба мне в темя, в вихры?
Я делил с ними сердце, глаза
и уменье стоять на ветру.
Дерзок мир: как сжимался порой,
как расширялся при взлете.
Я, экстатично и резко,
или тихо, хрипуче-устало, –
разговаривал с ними: зри-зри.
От них я словам научился редчайшим,
вроде ширь и бескрайний,
до́ма у нас никто их не знал.
Я был собеседником птиц
и слушаться не был готов.
Боксерский мешок, панчер,
трудный малыш,
в тихий час я не спал
и вечером тоже не спал,
если летний свет час за часом
в постели скуку мою освещал,
а рядом, за стенкой, свободны теперь,
родители жизнь свою обсуждали.
Шторы на окнах смущали соседей,
а сам сновидец – детей во дворе.
Летать он хотел и раскидывал руки,
будто все поспешат с ним обняться,
но бились когда птенцовые крылья,
только насмешки звучали в ответ,
крики-шпицрутены: «Вот и наш фрик!»
Старших слова с холодной ухмылкой
дети бросали в лицо чужаку.
Я же винтовку – из воздуха – брал
и стрелял, во всех них попадая.
Они лишь смеялись, злобно крича:
«Мы до тебя доберемся!»
Я бежал и укрылся на самом верху
каштана, что возле дома нашего рос.
Там сидел в магическом круге листвы,
птиц выкликал из сновидческих гнезд.
Я хотел взлететь высоко, как они,
и судить насмешников сверху,
ликовать, на пути в иномирья,
что они, мурашам уподобясь,
с глаз моих наконец исчезают.
Когда наша мама увидела солнечный чуб,
плод поме́ло в немецкого древа ветвях,
ее крик прозвучал как крики стрижей –
будто случилось такое, хуже чего не бывает,
и ее жизнь закончилась, вместе с моею.
Слишком робкая, чтоб мне поверить,
крылья видеть она не могла.
Я упражнялся обычно ночами,
когда никто не смотрел – и во сне
легче стопы от земли отрывались.
Но если всё получалось, с усильем
и лишь на секунды, тянули меня
мамины руки обратно к земле.
Нести нас обоих было мне не по силам.
Всё это длилось долго, разве не так?
Я путь искал из чужести к чуждым,
к иным городам и иным переулкам,
и детства натянут был поводок.
И взгляд обращался назад...
Вовнутрь говорить, обращая наружу молчанье –
это нашу растратило жизнь.
Мы под каштанами с нею потом еще раз сидели.
Мне с трудом удалось тяжелую эту кровать
из комнаты хосписа в сад передвинуть.
Внуки резвились. Ее ж улыбка усталой была.
Сквозь зыбкие листья пробился солнца осеннего луч
и вдруг заплясали зайчики – в цвет янтаря –
и по подушке, и у нее по лицу.
Помнишь ли ты тот день, –
спросила она, –
когда ты висел средь ветвей?
О, да.
Ветер легчайший, –
сказала она, –
тебя бы сорвал оттуда…
Стриж был пекаря дочкой.
Кому бы пришла подобная мысль?
Где я однажды сидел,
сказал я ей,
там теперь меня не отыщут.
В ночь, когда она умерла,
легким был сон мой, и в высь
я невесомо взлетел,
и никто не держал мои руки.